Фраза, вынесенная в заголовок про дома сестринского ухода в Рыбинском районе на востоке края. Один в посёлке Урал, другой — в посёлке Новокамала. Каждый на 11 пациентов. И эти 22 койки регулярно попадают в отчеты Министерства здравоохранения края как койки, на которых оказывают паллиативную помощь жителям края. Но к паллиативной помощи — как и к медицине они имеют очень отдаленное отношение.

В соответствии с территориальной программой оказания медицинской помощи жителям края на 2019 год койко-день в таких учреждениях стоит 3054 рубля 60 копеек за счет средств бюджета края. То есть 12,2 миллиона рублей в год на каждый из этих домов сестринского ухода. Важно подчеркнуть — именно слово «домов». Но домашними эти условия назвать можно с трудом. Хотя благодаря сотрудникам здесь чисто, но не светло (лампочек, говорят, не хватает).

Но, для понимания, стандартная смена в таком доме сестринского ухода — это два человека. Круглосуточная медицинская сестра и уборщица, которая приходит на работу в 7 утра, а уходит в 22 часа. Всю ночь на всех пациентов (большая часть из которых маломобильны) — одна хрупкая женщина. Охраны нет, тревожной кнопки тоже. Случись что — делай что хочешь. Спасай, вытаскивай, кричи.

Но так здесь было не всегда. Раньше вместе с медицинской сестрой всегда работала санитарка — тоже сменная — помогала кормить пациентов, ухаживать за ними, переворачивать тех, кто сам переворачиваться давно не может, мыла, меняла памперсы, чистила зубы… Но в погоне за средней заработной платой медицинских работников здесь приняли решение — санитарок убрать и сделать их уборщицами. Повышать зарплату не нужно, плати МРОТ и хватит. Изменилась ли работа у уборщиц? Нет. Они делают все то же самое, только деньги за это не получают. Просто понимают, что иначе не могут, что одна медсестра на 11 пациентов точно не справится.

У медсестры, работающей на ставку, не многим больше — 18 тысяч 300 рублей на руки. И даже на такие деньги медсестры умудряются сами покупать расходники, которых не хватает, средства для мытья пациентов, лампочки. В Новокамале покупают пантенол, чтобы пролежни не появлялись. В Урале пошли другим путем — смешивают шампунь и самогон — и этим обтирают пациентов, которых сами женщины поднять не могут. С улыбкой объясняют — самое эффективное средство.

Полки для лекарств полупусты. Что дают, тем и лечим. Недавно в дом сестринского ухода в Новокамале привезли мужчину с терминальной стадией рака. Только тогда здесь появился кеторолак.

Сильнее ничего нельзя — лицензии на наркотические препараты нет ни в Урале, ни в Новокамале. Если пациенту совсем плохо — вызывают скорую. Если время терпит — тогда старшая медсестра садится в автобус, едет в райцентр (примерно 30 километров и от Урала, и от Новокамалы), получает у участкового врача рецепт на наркотический препарат, идёт в аптеку, получает и привозит сюда. Под свою ответственность.

Но лекарства здесь требуются редко — многие из тех, кто здесь лежит — узники коек сестринского ухода. Выписать их некуда — родственников нет, сами они за собой ухаживать не смогут. У многих и документов при поступлении нет. И тогда та же медсестра начинает бегать по кругу, собирая документы, справки, заключения, восстанавливая документы и, фактически, выполняя работу социальных служб. «Не очень-то они нам помогают эти ваши социальные службы» — рассказывает одна из сотрудниц.

Владимир здесь в доме сестринского ухода в поселке Урал живет уже больше 8 лет. И только месяц назад ему нашли место в доме престарелых в Канске. Теперь ждет скорого перевода. Здесь, как и в десятках других таких же отделениях по всему краю, имея «норматив оборачиваемости койки» в 30 дней (это значит, что через 30 дней пациента нужно выписать), давно отработали способом «выписали — следующим днем прописали снова». Формально ничего не нарушено. Отчеты сданы, госзадание выполнено.

У Виктора Геннадьевича тоже нет родственников. У него перелом шейки бедра. Теперь он прикован к постели и закован в четырех стенах дома сестринского ухода в поселке Новокамала. На окне — распечатанный на цветном принтере фрагмент картины Крамского «Христос в пустыне». Виктор Геннадьевич первое что говорит — погулять бы. Но ему только окно открывают, когда не холодно. На инвалидной коляске сидеть нельзя, а вынести на улицу его можно только на носилках. Ни одна функциональная кровать — даже будь она здесь — в узкие проходы бывшей школы не пройдет. Медсестра заботлива в изголовье кровати поставила доску то ли от старой парты, то ли от чего-то еще — чтобы подушка не проваливалась.

Тот, кто выбирал эти новые типовые кровати, явно никогда не бывал в учреждениях, где лежат прикованные к кровати. Как и не пробовал полежать на такой жесткой основе — в итоге — два матраца — один на другой. Чтобы хоть как-то создать комфорт.

Комфорт — отдельная история. Ни одно из этих помещений, конечно, для людей на инвалидной коляске не предусмотрено. В поселке Урал мужчины ходят в туалет в ведро (у каждого оно стоит возле кровати), а уборщица потом выносит — в узкие проходы коляска точно не пройдет.

Что самое обидное — эти узкие проходы не наследие прошлого. Ремонт здесь делали недавно. Новый кафель, раковина. Но делали не для таких людей, а скорее для отчета. Чтобы лицензию получить или продлить.

Моют пациентов раз в 10 дней все те же две женщины. Моют на лавке из протекающего душа. Хотя сотрудники знают — есть не самые дорогие приспособления, чтобы мыть можно было комфортней.

Но вместо этого в Новокамалу два месяца назад, видимо, в рамках развития паллиативной помощи привезли китайское инвалидное кресло. Оно стоит в углу за цветами — им так никто ни разу не воспользовался. Потому что есть немецкий Ottobock — остался от ушедшего пациента.

Купили сюда и «устройстов для перемещения пациентов фиксированной высоты» российского производство. Для приличия поставили в углу палаты на шестерых. Но им так ни разу не воспользовались. Некому и незачем. Попытались один раз — не получилось.

Знаете, в очередной раз слушая рассказы женщин, которые делают все, что они могут, умеют и знают, я задавался только одним вопросом — почему все это не меняется десятилетиями? Почему этого никто не видел (или видел, но не обращал внимания)? Что происходит в голове у главного врача, который собственной рукой подписывает приказ «во исполнение закона «О противодействию терроризму» и ограничивает время посещения 15-20 минутами? Где их на это учат? Кто заставляет?

Но вопрос сейчас в другом — что делать дальше? Эта поездка на восток края, конечно, не последняя. И задача не просто показать — как все плохо. Задача — сделать лучше. Здесь есть понятные шаги — о них я писал и говорил на заседании комитета 19 апреля. Только нужно уже, наконец, начинать действовать. Повторюсь — не ждать федеральных нормативных актов, их согласования — тем более проект совместного приказа Минздрава и Минтруда России все уже видели. Нужно начинать действовать, чтобы понять нынешнюю ситуацию. Нужно провести аудит этих сестринских коек — и определить тех, кому требуется социальная помощь в соцучреждения, а тех, кто нуждается в лечении — в лечебные учреждения. Пока же все эти люди — 22 человека только в одном районе края — узники коек, которые просто лежат и ждут пока кто-то наверху что-то сделает. Не для системы. Для людей.